Кориандр

В колхозе «Рассвет Завитушкинский», что примостился меж холмов как забытая картофелина, царила тишина, нарушаемая лишь пением петуха Сидорова (не родственника председателя, просто однофамилец) и мерным храпом агронома Клопенко. Тишину эту в одно прекрасное июльское утро разорвал вопль, достойный оперной дивы, потерявшей любимую брошь. Вопль принадлежал Матрене Сидоровне, завхозу по совместительству и хранительнице семенного фонда по велению сердца.

– Клоповника нету! – заливалась Матрена Сидоровна, ловко балансируя на пороге амбара меж ведром для молока и ящиком с гвоздями. – Совсем! Целиком! Весьма!

Весть о пропаже «Клоповника» облетела «Рассвет» быстрее, чем слух о том, что в сельпо завезли «Советское шампанское» (которое, как выяснилось позже, было газировкой «Буратино» в перелитой бутылке). Колхозники сбились в кучу у амбара, напоминавшую встревоженный улей. Председатель колхоза, Тит Прокофьевич Пупков, человек солидный и не лишенный административного блеска в глазах (когда не спал), прибыл на место происшествия, застегивая на ходу пиджак поверх домашней тельняшки.

– Какой такой «Клоповник» пропал, Матрена Сидоровна? – спросил он тоном, каким, вероятно, Цезарь спрашивал о рубке леса в Германии. – Уточните номенклатуру!

– Да киндза он! Киндза! – всхлипнула завхоз. – Кориандр, значит! Семена! Целый мешок! Для агронома Клопенко! Для опытов! Для… для ароматизации будущей колбасы местного производства! Матрена Сидоровна выпалила последнее, как изобретатель, раскрывший секрет вечного двигателя.

Тут из толпы выполз сам агроном Клопенко, потягивая воздух, как гурман перед дегустацией. Его лицо, напоминавшее переспевшую сливу, выражало глубокую научную озабоченность.

– Coriandrum sativum L.! – провозгласил он, тыча пальцем в пустоту, где должен был стоять мешок. – Однолетнее травянистое! Содержит эфирных масел от 0,18 до 2%! Жирного масла до 30%! Пропал стратегический запас! Диверсия! Вредительство! Или… – он хитро прищурился, – кражба!

Слово «кражба» висело в воздухе, как запах незрелых семян кориандра – специфический, клóповый, тревожный. Тит Прокофьевич почувствовал, что настал его звездный час. Он немедленно создал комиссию из трех человек: себя (председательствующего), сторожа Еремея (человека с фонарем, но без понятия, куда светить) и молодой доярки Глаши (потому что у нее был красивый почерк для протокола).

Расследование началось с опроса свидетелей. Старая знахарка Акулина клялась, что видела, как ночью над амбаром кружила «нечистая сила с пряным духом». Пастух Васька божился, что слышал, как мешок сам по себе шевелился и тихо ругался матом. Агроном Клопенко настаивал, что семена могли уползти сами, «ища лучшей доли», и требовал проверить ближайшую чайную, куда он частенько захаживал «для снятия научного стресса».

Тит Прокофьевич хмурился. Версии были яркие, но бесполезные, как зелень кориандра, брошенная в суп за час до готовности (как известно истинным поварам-теоретикам Завитушкинска, вводить мелко нарезанный кориандр следует лишь за 15-20 минут до конца варки или при отпуске!).

Прорыв случился неожиданно. На третий день расследования, когда комиссия уже подумывала списать пропажу на «естественную убыль» (любимая статья колхозного баланса), Глаша-доярка, записывая показания, чихнула.

– Будь здоров! – автоматически сказал Тит Прокофьевич.

– Спасибо, – ответила Глаша. – Это я, наверное, на кишнец чихнула. От тети Домны. У нее сегодня капусту новую квасить начали, да семян кориандра туда щедро насыпали, для аромату. Сильно пахнет, прямо… клопами какими-то!

Тит Прокофьевич замер. В его административном мозгу, привыкшем к сводкам о надое и вывозе навоза, сверкнула молния догадки. Плоды кориандра используют при квашении капусты! Это же прописная истина, известная даже колхозным кулинарам! Он ринулся к избе тети Домны, сметая на пути куры и недовольных гуськов.

Тетя Домна, женщина круглая, как кориандровая двусемянка, и такая же душистая от недавнего квасильного подвига, встретила комиссию у крыльца.

– Ой, председатель! – засуетилась она. – А мешочек-то ваш? Да вон он, пустой, на заборе сохнет. Я ж думала, это старый мусор! Никакой номенклатуры не видела! Хамем там какой-то написан… а я по-арабски не обучена! Взяла, да в кадушку с капустой высыпала, для духовитости. А мешок – выстирать хотела, пригодится.

Оказалось, мешок с драгоценным Coriandrum sativum стоял у амбара «на просушке» после дождя (по инициативе всё той же Матрены Сидоровны, забывшей об этом упомянуть). Тетя Домна, проходя мимо в предрассветном тумане (и в легком подпитии от вчерашних поминок по сдохшему козлу), приняла его за дар судьбы и благоухающий дар колхозной агрономии – прямо в капусту.

Агроном Клопенко, узнав о судьбе семян, сначала хотел было разразиться научной тирадой о недопустимости использования стратегического сырья в кулинарных целях без санкции НИИ Пряных Культур. Но, понюхав воздух у кадушки тети Домны, где переплелись кисловатый дух квашения и теплый, пряно-древесный аромат созревшего кориандра (линалоола, если точно), сменил гнев на милость.

– Аромат… э-э-э… конгруэнтный! – выдохнул он. – Способствует пищеварению! Повышает аппетит! По нормам закладки… даже превышает! Надо исследовать эффект!

Так бесславно закончилось «Дело о Пропавшем Клоповнике». Мешок вернули (пустой). Тетю Домну не наказали, ибо капуста обещала быть знатной. Агроном Клопенко получил тему для диссертации: «Влияние сверхнормативных доз кориандра на органолептические свойства квашеной капусты в условиях Нечерноземья». Матрена Сидоровна завела строгий журнал учета «просушек». А председатель Пупков, поднимая вечером стопку местного самогона, настоянного как раз на… да-да, на тех самых остатках кориандра с капустного листа, изрек мудро:

– Вот, граждане колхозники, наука! Одно растение – и сколько имен: киндза, клоповник, кишнец, хамем! Как в паспорте у московского жулика! И запах у него – то ли клоп, то ли райская птица! И украсть его можно, даже не зная, что крадешь! Главное – вовремя добавить. В капусту ли, в расследование ли. И помните: норма закладки – всего 0.1 грамм! А то не ровен час, вся жизнь ваша пряным детективом станет! За науку!

И колхоз «Рассвет Завитушкинский» снова погрузился в свою ароматную, слегка клóповую, но вечную дрему.